Сакура на могилу Веннера

«В то время как люди сковывают себя цепями собственного телесного существования, мой жест является актом воли. Я принимаю смерть для того, чтобы пробудить оцепеневшие сознания. Я восстаю против рока судьбы.»

Доминик Веннер, предсмертное послание

Когда я думаю о цветах для Доминика Веннера, сразу на ум приходит сакура, и только она. Потому что все, связанное с этой историей, глубоко символично. Можно даже сказать, что вся эта история – история о символах. О людях, которые разучились видеть и понимать их смысл, и о людях, которые еще способны творить символы из самих себя… Сакура – древний, тонкий и глубокий символ. Ее цветы не собирают в букеты, они слишком хрупкие и неуловимые, их можно только провожать взглядом, пока они осыпаются… Сакуру не кладут на могилу. Ее может принести только ветер…

Большинству людей может казаться, что поступок Доминика Веннера никак их не касается. Как не касаются проблемы, например, легализации однополых браков, или исламизации Франции, да и остальные не вполне очевидные процессы, происходящие в мире. И только тогда, когда мы вступаем в символическое измерение, не остается не достойного внимания, не касающегося лично нас или мелкого – здесь важно все и все имеет смысл. Но мы давно разучились мыслить мифологически, а архетипы современного мышления настолько пошлы и банальны, что вернуть свежесть живого восприятия может только нечто беспрецендентно яркое. Нечто, способное стать разрывом в непрерывном течении повседневности… Симулякры масскультуры давно поглотили все визуальные и иные осязаемые формы символического выражения. В современном мире форм ничто не свято, мы давно не медитируем на знаки, не созерцаем сакуру… Формы современной культуры отсылают нас к чисто механическим реакциям. Символ – это то, что должно быть отсылкой к осознанию Высшего. И последней формой воплощения, в которой мы способны еще его осознать, остается Действие. Действие как Символ. Именно поэтому незадолго до самоубийства Веннер написал о том, что только яркие символические поступки способны пробудить усыпленное сознание. Действия, не обусловленные материей, не выгодные для обычной жизни, исполненные высшего, не-мирского смысла. Таким Действием может быть только жертва. В древнем традиционном обществе место жертвоприношения считалось центром мира. Жертва – это то, что никак не объяснимо с точки зрения «житейского», то, что априори может иметь только смысл аппеляции к «иному». Чисто символический. Метафизическая ось, которая связывает человека с Высшим. Декларация того, что являешься чем-то большим, чем кусок материи.

Жертва своей жизнью – это высшая форма символического Действия. Перед лицом смерти стихает все, человек, отдавший себя целиком, не может быть обвинен в корысти. Такой поступок не оставляет пространства для неверного понимания. Такая жертва не может быть не принята. Доминик Веннер выстрелил себе в рот в центре храма во время богослужения, он положил свои последние слова письмом на алтарь. Он сделал все для того, чтобы его действие было истолковано как чистый Символ, он исполнил все правила Жертвоприношения.

И, раскрываясь, символ не только самоизъясняется. Он также освещает все вокруг себя. В отношении символического поступка не имеет смысла задаваться вопросом, какую именно цель он преследовал, «против чего именно» был обращен и так далее. Такие дискуссии низводят его в плоскость обычных повседневных действий и теряют всякий смысл перед лицом смерти. Символ, избравший своей формой действие, имеет одну цель – обратить к себе сознание. Обратить к себе не как к частному случаю из жизни, а разбудить саму способность символического восприятия, способность видеть высшее, видеть нечто более ценное, чем сама жизнь. Напомнить людям о том, что они представляют собой не просто тела. Вернуть хотя бы на короткое время «усыпленному сознанию» способность видеть и понимать Символы и смотреть в глубину явлений.

Относительно поступка Веннера, принятие закона о легализации однополых «браков» тоже может рассматриваться в связи именно символической. Но чтобы понять суть этой связи, нужно сначала понять (точнее, вспомнить) суть того, что испокон веков ничем кроме как символом и не было - самого брака.

С древних времен бракосочетание было ритуалом, одним из самых важных в жизни человека. Символизм, который положен в основу этого ритуала – это союз первой космической пары, Бога и Богини, дающий начало всему живому. Изначальное мужское и женское, Инь и Ян, День и Ночь, Небо и Земля, оплодотворяющее и оплодотворяемое… Тот союз двоих, из которых рождается третий. Не просто «отношения», какое-то взаимодействие, игра, даже не просто любовь… Это то соединение двоих в одно целое, которое способно породить новую жизнь. Все остальные детали ритуала имели множество вариантов, и еще больше вариантов человеческих отношений вне брака могло существовать. Но то, что было необходимо для совершения именно брака – это наличие символического представления двух полярных сил – в лице мужчины и женщины. Сам по себе пол является для традиционного мышления именно символом. Не только человек не сводится к своему телу, но и само тело не сводится к куску мяса, а является проявлением определенной стороны бытия. В традиционном обществе никогда и ни у кого не могло возникнуть идеи о возможности однополого брака, и не потому, что такие связи были порицаемы (так было не везде) – а потому, что сама по себе такая идея просто абсурдна. Словосочетание «однополый брак» с точки зрения символического мышления звучит как «однорукий с двумя руками» или что-то в этом роде. Отношения могут быть любыми – игра, извращение, пусть даже однополая любовь – но такое никогда не может стать собственно браком. Только полное забвение истинного смысла брака может породить подобные идеи. По сути, это не плюральность взглядов, а элементарное невежество. Но его последствия – забвение не только значимости брака и семьи, а значимости пола как таковой, и вслед за этим – значимости вообще человека – как чего-то большего, чем сгусток мяса и костей.

Пустая форма, не наполненная никаким смыслом… Уничтожение ритуала ради документов и регулирования прав собственности… Только тело, без души… Франция без французов, «великая подмена»…

Все это – симптомы одного и того же. Воплощение подобных идей возможно только в обществе, где сакральное уничтожено ПОЛНОСТЬЮ. Это - симптомы смерти.

Все остальные болезни общества можно объяснять старением цивилизации, но полное уничтожение сакрального – даже воспоминания о нем – означает уже смерть. Франция когда-то могла называться сердцем европейской цивилизации. Сколько прекрасного и великого было рождено в ней… Старение цивилизации, упадок ценностей – все это закономерно и неизбежно. Но видеть смерть того, что любишь, всегда больно. Если Освальд Шпенглер видел закат, то Доминик Веннер увидел наступившую темноту… Самое ужасное, что после смерти цивилизации история общества не заканчивается. Уходит дух, но тело остается. И оно гниет и разлагается. Мертвое тело больше не способно порождать что-то прекрасное. Оно может быть пищей только для червей… Веннер не хотел смотреть, как размножаются черви на теле его любимой страны. На смерть можно ответить только одним – еще одной смертью. Кровь искупляет, жертва жизнью дает надежду на возрождение. «Я восстаю против рока судьбы» - написал он в предсмертном послании. Он понимал, что кровь даже одного человека, пролитая таким образом, способна поспорить с судьбой. Потому что обращена к тому, что выше даже рока.

«…Нас всё же объединяет общая родовая память, кладезь вечных ценностей, которые послужат основанием для нашего грядущего возрождения, в метафизическом отрыве от царства количества - причине всех бед современного мира…»

С точки зрения линейной истории смерть необратима. Но с точки зрения Мифа героический поступок, совершенный однажды, всегда повторяется. Выстрел в Нотр-Дам да Пари ознаменовал не только трагедию умирающей Франции, но и надежду на ее возрождение. С точки зрения современного общества, он не изменит ничего. Но в высшей реальности Мифа он меняет судьбу всей страны. Значение поступка Веннера не сводится к тому, сколько людей о нем узнало, сколько поняло, имел ли он последствия и какие именно. Значение символического действия – вневременное и внеколичественное, неизмеримое земными мерками. Символ имеет целью обращенность к нему сознания, не важно – чьего и когда. В этом обращении сознания к Высшему – его конечная цель и его победа. И она уже состоялась. Потому что там, вне времени, этот выстрел будет звучать всегда. Дух не покинет навсегда тело этой страны, он будет вечно возвращаться. Это значит, что во Франции будут еще герои, будет память о высшем, будут вспышки в темноте и пробуждения - "в метафизическом отрыве от царства количества"…

Сакура… Символ из далекой древности, из мира Традиции. Мира, обладающего красотой и бессмертием мифа. Белый цвет, сквозь который едва проступает красный… Многие легенды о сакуре связаны с кровью, пролитой когда-то и возвращающейся каждый год, чтобы напомнить о себе… Сакура также – символ женской юности и красоты. И она с древности украшает эмблемы военных, до сих пор используется на гербах полиции и вооружённых сил Японии. Какая символическая связь между воинской доблестью и женской красотой?

Традиция созерцания цветущей сакуры называется в Японии словом, которое имеет множество значений всего самого лучшего, что есть в жизни - периода расцвета, лучшей поры года, лучшего периода истории. Чего-то, что является предметом гордости… Созерцание сакуры – попытка остановиться в мгновении, выйти за рамки времени, остаться в неуловимом. Продлить созерцание того, что слишком тонко для нашего грубого мира. Лучшего, что в нем есть. Возвращение к земле ее юности, а к стране – ее расцвета. Смерть и период гниения никогда не наступит, юность цивилизации будет всегда возвращаться к ней, пока есть люди, которые откладывают свои дела и идут в парк созерцать сакуру. И люди, способные пожертвовать своей жизнью ради красоты и величия, ради высшего и неземного – того, о чем напоминает сакура своим самураям.

Сталкиваясь с самоубийством, мы всегда имеем дело с переворачиванием «с ног на голову» обычных житейских ценностей. Если в повседневной жизни базовым мотивом является выживание и накопление собственности, то самоубийца своим поступком обращает нас к кардинально противопоставленной ценностной шкале. Где физическая жизнь не является высшей ценностью, а материальные блага и вовсе бесполезны. Именно это «переворачивание» и вводит нас по-настоящему в символическое измерение. В нем, по выражению Рене Генона, действует закон «обратной аналогии» - самое тонкое и неуловимое в этом мире становится самым значимым в том, ином, а то, что здесь считается ценным, там теряет всякий смысл. Маленькое становится большим, неосязаемое – великим, а «последние станут первыми». Смерть оборачивается вечным возрождением.

Кто-то, цепляясь за жизнь, загнивает еще до смерти. И только те, кто способен пожертвовать жизнью, по-настоящему преданны ей. Они раньше других видят смерть. Они способны убить себя. Но именно они – по-настоящему бессмертны. Потому что герои всегда возвращаются.

Далекий поступок Юкио Мисимы отозвался эхом выстрела в соборе Парижа.

Последняя книга Доминика Веннера, которая выйдет уже после его смерти, называется "Самурай Запада. Настольная книга непокоренных".

Мимолетная вспышка одного весеннего дня… Кровь, проступающая на белых цветах сквозь время… Весна, которая всегда наступает после зимы...

И в этой весне цветет сакура.

Молитва Ганеше

Подробный перевод одной из самых распространенных мантр-молитв, обращенных к Ганеше.

वक्रतुण्ड॒ महा॑काय॒ सूर्य॑कोटि॒सम॑प्रभ ।

निर्वि॑घ्नं कुरु मे देव शुभका॒र्येषु॒ सर्व॑दा ॥

vakra-tuṇḍa mahā-kāya sūrya-koṭi-samaprabha |

nir-vighnaṃ kuru me deva śubha-kāryeṣu sarvadā ||

О Бог!

У тебя изогнутый хобот,

у тебя величественное тело,

ты сияешь как миллионы солнц!

Дай мне беспрепятственность в моих светлых делах,

всегда!

vakra-tuṇḍa – vakra – изогнутый, кривой; tuṇḍa – хобот; vakra-tuṇḍa – у которого изогнутый хобот

(2 вариант - vaktra-tuṇḍa – vaktra – рот, орган речи; лицо; vaktra-tuṇḍa – у которого рот-хобот; у которого на лице хобот )

mahā-kāya  - mahā – большой, великий, величественный; kāya – тело; mahā-kāya – у которого огромное, величественное тело;

sūrya-koṭi-samaprabha – sūrya – солнце; koṭi – вершина исчисления, 10 миллионов, наибольшее число; sama-prabha – равный сиянием; sūrya-koṭi-samaprabha – равный сиянием десяти миллионам солнц;

nir-vighnam - беспрепятственность;

kuru – сделай;

me – мне;

deva – дева, бог (тут - обращение);

śubha-kārya – śubha – добрый, светлый, красивый, правильный, чистый; kārya – то, что должно быть сделано; śubha-kāryeṣu – в добрых, чистых делах;

sarvadā – всегда.

Бог города смерти

Варанаси - единственный город мира, куда приезжают не жить, а умирать. И больше не рождаться. Сожженым на его кострах господь Шива дарует настоящую смерть - свободу от перерождений. Там почитают Черного Бхайраву - Шиву в его самом страшном обличье.

Если бы я пыталась представить себе бога, царящего в Варанаси, в человеческой форме, он точно был бы похож на героя этого странного фильма. Бог, настолько далекий от человеческих представлений, что его можно одинаково назвать самым жестоким или самым милостивым. Бог улиц, где прекрасное навсегда перемешалось с отвратительным. Бог, не замечающий молящего до тех пор, пока тот не дойдет до последнего предела страданий. Пока смерть не станет для него самым желанным даром.

к новому

ॐ Oṃ

असतो मा सद्गमय ।

asato mā sadgamaya

तमसो मा ज्योतिर्गमय ।

tamaso mā jyotirgamaya

मृत्योर्मामृतं गमय ॥

mṛtyormāmṛtaṃ gamaya

ॐ शान्तिश्शान्तिश्शान्तिः ॥

Oṃ śāntiśśāntiśśāntiḥ

Ом

От небытия к бытию меня веди!

От тьмы к свету меня веди!

От смерти к бессмертию меня веди!

Ом. Покой, тишина, сосредоточенность.

Вспышка настоящего. Sphoṭa

Человек существует в мире движения и изменчивости, в мире последовательно меняющихся во времени форм. Таким мир для нас делает наше сознание, его фундаментальные свойства и  те действия, которые оно совершает над воспринятым. Патанджали называет пять основных действий (развертываний – vṛtti) сознания. Они создают восприятие пространства, времени, всего этого подвижного мира таким, каким мы его знаем. Фундаментальное свойство сознания, без которого нам сложно даже представить себе свое существование – память – создает для нас «течение» времени. Восприятие изменения как такового невозможно без памяти: изменение может быть зафиксировано только относительно чего-то – если нет воспоминания о предыдущей форме, то форму в настоящем не с чем сравнить, само настоящее не фиксируется как таковое, ход времени перестает существовать. Представления  о прошлом и о будущем сконструированы сознанием. Человек ежесекундно пребывает только в одном мгновении, в едином целостном восприятии, но в развертываниях своего сознания воспринимает мир протяженным во времени и пространстве, раздробленным на бесчисленное множество отдельных форм. Эта сконструированность картины мира сознанием и есть та иллюзорность преходящего, о которой говорят традиционные ведические тексты как о māyā. Но иллюзия разворачивается относительно неиллюзорного - того истинного неизменного бытия, которое есть основа всего живого. Это то неподвижное, относительно которого мир – подвижен. 

«Век и внутри существ, недвижное, и все же в движенье, Оно по своей тонкости непостижимо, Оно далеко и близко, Нераспределенное в существах, Оно пребывает как бы распределенным; Подобает знать: Оно носитель существ, пожиратель, производитель. Оно – Свет светов, Оно именуется запредельным мраку, Оно знанье, предмет и цель познаванья; в сердце каждого Оно пребывает.» (Бхагавадгита, 13)

Свет светов, основа любого восприятия, наше истинное бытие-сознание, оно потому «далеко и близко», что, являясь единственной реальностью, всё же переживается нами лишь опосредованно, через мир проявленных раздробленных форм. Истинное «я» не знает самое себя, так как отождествляется с vṛtti. Для познания его нужно «остановиться в настоящем», перестать конструировать время, пространство, протяженность и разделенность на части. Остановить vṛtti. Это – высшая цель йоги, познание своего настоящего «я»: «Йога это прекращение развертываний (vṛtti) сознания. Тогда наблюдатель останавливается в своей форме. Иначе – он имеет форму vṛtti.» (Йогасутры, 1.2-4).Стоит заметить, что «превращение» Единого в мир множественности можно описывать как процесс лишь условно. Хотя слова типа «развертывание» и тому подобные предполагают процессуальность и некое «расстояние» между двумя крайними состояниями, их использование вынужденно и обусловлено линейным характером используемого нами языка и мышления. В традиционных текстах постоянно подчеркивается, что любое разделение здесь является только логическим приемом, помогающим понять природу описываемого, и не должно пониматься буквально.  «Развертывание» мира происходит вне времени, вне пространства – оно само порождает эти и другие измерения. Бхартрхари, основоположник школы философии грамматики санскрита, описывает его как проявление единого изначального Слова:«Безначальный и бесконечный Брахман —это сущность Слова, которое непреходяще; Бытием объектов от него проявляется мир.Он, о ком наставляют как о Едином, разделяется на части от того, что является основой различных сил; Он, будучи нераздельным, проявляется как разделенный из-за этих сил.» (Вакйападийа, 1.1-2) Почему проявление мира описывается как проявление речи? Разворачиваясь из единого Слова, множественность смыслов языка проявляется для нас множественностью объектов восприятия.  Все vṛtti нашего сознания существуют в речи. На самом деле мы не воспринимаем ничего, кроме речи, так как только через смысл мы постигаем любую форму: «Сущность действий с вещами зависит от слов» (Вакйападийа, 1.13). Понимание же смысла возможно благодаря постоянному «присутствию» в сознании высшего, смыслопорождающего уровня речи – того единого Слова, из которого возникают все отдельные смыслы.«Как свет, [сокрыто] пребывающий в огниве,служит причиной другого [проявленного] света, Так же слово, пребывающее в сознании, становится причиной слышимого по отдельности [проявленных слов].» (Вакйападийа, 1.46)Так же, как огонь, потенциально сокрытый в огниве, не принадлежит миру изменчивости, но проявляется в нем как отдельная преходящая форма, обусловленная пространством и временем –так же изначальное слово - неделимо и неизменно, но проявляется в мире  множественностью отдельных слов. Учение грамматистов говорит, что, хотя  высшие уровни речи не переживаются прямо в обычном состоянии сознания, всё же «соприкосновение» с ними происходит постоянно, оно и делает возможным осмысление как таковое.Мы можем увидеть это, проанализировав обычный разговор. Как происходит понимание смысла сказанного? Ведь проявленная речь представляет собой набор последовательно исчезающих звуков, как только произносится один звук, предыдущий исчезает из восприятия. Для нас это каждодневное явление, над которым мы никогда не задумываемя, для древних грамматистов – один из основных вопросов на пути постижения загадки речи, загадки осмысления. Как происходит единомоментное понимание смысла фразы слушателем, воспринимающим, по сути, растянутый во времени набор звуков? Факта существования памяти мало для обьяснения природы понимания: мы не вспоминаем звуки так, как мы вспоминаем другие воспринятые объекты – в раздельной последовательности. Мы не складываем запомненные звуки в слова, а слова – в предложения. В разговоре мы всегда воспринимаем смысл единомоментно, мгновенным схватыванием целостности. Осмысление всегда происходит в настоящем – прошлое мы можем только вспоминать (тем самым «возвращая» его в настоящее). Иногда кажется, что смысл раскрывается последовательно – например, когда мы слышим длинную фразу – но на самом деле каждое отдельное мгновение мы осознаем единый смысл, и каждое новое дополнение будет его менять, как картинку в калейдоскопе – появится новый (например, более полный) смысл, осознаваемый в настоящем. Бхартрхари указывает, что сами звуки вторичны для слушающего, на них обычно не обращают особого внимания, первичен всегда смысл. Если бы это было не так, то от разных способов произнесения звуков (разной скорости, длительности, высоты и т.п.), смысл высказывания должен был бы меняться. Но этого не происходит, потому что, воспринимая смысл, мы воспринимаем на самом деле нечто неизменное, то, на что не влияют никакие модификации проявленных звуков. Акт понимания - это соприкосновение в реальном настоящем мгновении со смыслопорождающим, «над-временным» уровнем речи. Это «соприкосновение» делает возможным мгновенное понимание смысла фразы, растянутой во времени. Бхартрхари называет это sphoṭa.«Как есть обязательная взаимосвязь между восприятием и воспринимаемым, так же связаны sphoṭa и nāda: как проявляемое и то, что заставляет проявляться.» (Вакйападийа, 1.97)Nāda - это звучании речи в проявлении, sphoṭa – это активизация ее смыслового уровня, которая происходит в момент высказывания смысла и в момент его понимания.

«От того, что звучание (nāda) рождается последовательно, то, у чего нет ни «до», ни «после»,
не имеющее последовательной длительности, все же познается разделенным благодаря своей последовательной форме.
не имеющее последовательной длительности, все же познается разделенным благодаря своей последовательной форме. не имеющее последовательной длительности, все же познается разделенным благодаря своей последовательной форме.Подобно тому как отражение, пребывающее в ином месте, в силу движения воды Как бы подражает действиям этой сущности, аналогичное отношение связывает nāda и sphoṭa.» (Вакйападийа, 1.48-49)Смысл сам по себе не имеет характеристик звука – протяженности во времени, раздробленности на составляющие – но приобретает видимость их в изменчивой среде, где происходит проявление – как отражение неподвижного предмета в подвижной воде. Это создает иллюзию последовательного восприятия смысла, хотя смысл не принадлежит миру времени.« От того, что sphoṭa, не дробящаяся во времени, следует за временем звука,
возникает различие в восприятии (ее), и от этого видится различие в проявлении.» (Вакйападийа, 1.75)Само слово sphoṭa имеет множество значений, связанных общим смыслом: «раскрытие, расцветание, нахождение, вспышка, взрыв, грохот, треск, кипение, разрыв, разлом» - все они несут образ сиюминутности, внезапного возникновения, озарения. Sphoṭa - это то, что может «происходить» только в неуловимом настоящем, это мгновенная вспышка смысла.  Как бы ни была растянута во времени последовательность звуков высказывания, понимание его смысла происходит только в «сейчас».  Интересно здесь провести параллель с одним из современных описаний того, как происходит понимание смысла высказывания, приведенным О.Г. Бахтияровым в книге «Активное сознание»:«Актуальное настоящее – это то, что воспринимается как настоящее, как происходящее «сейчас», а не в прошлом или будущем. Это не физическая абстракция грани «между прошлым и будущим». Актуальное настоящее всегда имеет определенную длительность, которая колеблется в зависимости от характера приходящих стимулов. Последовательность звуков воспринимается как звуковая фигура только тогда, когда все ее элементы воспринимаются как актуально существующие сейчас. В пределах актуального настоящего последующее событие влияет на предыдущее. Актуальное настоящее – это целостность, «квант времени». (с.71)«Мгновение» настоящего на самом деле не имеет временной протяженности, как и проживаемый в это мгновение смысл, но ее имеют звуки, проявленные из этого смысла, поэтому с точки зрения мира последовательности «длительность» этого настоящего может быть измерена – это будет время фразы, за которое проявляется и понимается смысл. Такое измерение всегда относительно и «длительность» никогда не может быть точно определена, так как варьируется в зависимости от длины этой фразы. То, что раскрытие и понимание смысла не происходит во времени, порождает феномен того, что в пределах «актуального настоящего» последующее событие может влиять на предыдущее. Процесс осмысления, «обдумывания», возникает «вслед» за переживанием смысла и приобретает для нас протяженность логической последовательности только в развертываниях сознания – в памяти, воображении и т.д.   «Особенность восприятия событий во времени, в отличие от наполнения пространства, заключается в сочетании двух феноменов: актуального настоящего и перехода событий из актуального настоящего в память. Длительность актуального настоящего колеблется в зависимости от наполнения – любой временной гештальт ограничен по длительности. Все, что вышло за рамки актуального настоящего, переходит в память и уже не удерживается в сознании, а воспроизводится.» (с.89) Представление об отрезке времени, длительность которого невозможно раз и навсегда измерить, так как она определяется содержанием, и попытка понять, как именно она им определяется и почему этот отрезок воспринимается как целостный неуловимый «миг» настоящего, подводят напрямую к сфере принципов, к тому, что невозможно описать линейным языком. Слово sphoṭa было выбрано древними грамматистами для названия того, что «происходит» в этот миг, не случайно: «взрыв, расцветание, вспышка» – все это слова, вызывающие в нас представления определенного характера. Это действие раскрытия из центра во все стороны, происходящее не линейно, не из точки А в точку Б, а из центра к периферии. Мгновенное, как вспышка пламени, источник которого неуловим, но проявляется светом понимания. Все учение о sphoṭa изъяснено языком метафор – sphoṭa не может быть описана прямо, как обычное последовательное явление, возможно только вызвать некое образное представление о ней. Метафора sphoṭa подсказывает, как происходит то, что «в пределах актуального настоящего последующее событие влияет на предыдущее». Происходит «вспышка» из центра, озаряющая понимание «вокруг» себя – и в прошлом, и в будущем (мгновенное понимание смысла фразы  формирует впечатление, что фраза была понятна с самого начала, а также дает возможность «предугадать» ее конец) – потому что в этом центре нет ни прошлого, ни будущего.Так же, как из-за протяженности звуков кажется, что смысл проявляется последовательно, так для нас все смыслы проявляются последовательно воспринимаемыми формами. Так, наша способность помнить создает для нас не только время, но и протяженность вообще. Поэтому О.Бахтияров в своей книге подчеркивает, что «остановка памяти – ключевой момент в процедуре остановки сознания» (с.125). Остановка сознания – это «прекращение vṛtti», пребывание в неизменном настоящем без «развертывания» прошлого и будущего. «В процессе остановки сознания последовательно прекращается интерпритация воспринимаемого как предметов…, исчезает наполненность пространства и времени событиями, исчезает мерность пространства и времени.» (с.126)О.Бахтияров описывает прием, используемый на начальном этапе для достижения затем остановки сознания: разрушение звуковых фигур через сокращение актуального настоящего до текущего мгновения. Актуальное настоящее, сокращенное до мгновения, «на самом деле» становится настоящим. В этот момент прекращается восприятие (точнее - воссоздание) преходящей формы звука – nāda - и остается переживание sphoṭa, непротяженной и нераздробленной. Показательно, что практикующими такую технику людьми не раз отмечался феномен того, что при разрушении восприятия звуковых гештальтов сохраняется понимание смысла высказывания. Это говорит о непосредственном переживании смыслового уровня речи, которое можно «углубить» до полной остановки сознания. «Остановка сознания позволяет выявить внесмысловой слой сознания, «то, из чего возникают смыслы», но этот слой не может быть описан в языке, построенном на соотношении форм и смыслов. «То, из чего возникают смыслы» - слой абсолютной субъектности сознания, аспект его свободной, необусловленной, т.е., волевой активности.» (c.126)Слой абсолютной субъектности – это «остановка наблюдателя в собственной форме». Любое описание этого переживания неизбежно будет либо метафорично, либо парадоксально: с точки зрения мира протяженности остановка сознания может быть описана и как переживание вечности, и как неуловимый миг – невозможно языком сравнений описать состояние над временем и различиями. То, что дает нам жизнь каждое мгновение – и чего так сложно достичь. «Недвижное, и все же в движенье», оно «далеко и близко». Чистое сознание, присутствующее неизменно всегда, но недоступное в мире изменчивости, создаваемом vṛtti.

Поклонение Хануману

बुद्धिर्बलं यशो धैर्यं निर्भयत्वमरोगता ।

अजड्यं वाक्पटुत्वं च हनुमत्स्मारणाद्भवेत् ॥

buddhirbalaṃ yaśo dhairyaṃ nirbhayatvamarogatā |

ajaḍyaṃ vākpaṭutvaṃ ca hanumatsmāraṇādbhavet ||

buddhiḥ - мудрость । balam - сила । yaśaḥ - красота, слава । dhairyam – стойкость, выносливость, спокойствие |

nir-bhayatvam - бесстрашие । a-rogatā - отсутствие болезней |

a-jaḍyam - отсутствие бессилия, инертности, глупости । vāk-paṭutvam – искусность в речи |

hanumat-smāraṇāt - от воспоминания (почитания, концентрации на) Ханумана । bhavet – пусть будет ||

Да принесет нам почитание Ханумана

мудрость, силу, красоту и стойкость,

бесстрашие и здоровье,

активность и искусность в речи.

 

Черное-Белое-Красное. Сборка

"Как я провел лето или Групповой субъект на фоне бездны
- Эпическая психодрама с элементами черной комедии"

(О.Коваленко)

"- Вообще-то это очень хорошая игра. Только иногда бывает больно."
(из разговора с ребенком)) 

Правила игры были такими. Впечатления участников - здесь. Их нужно читать все, чтобы получить целостное представление. Действительно, можно было бы написать захватывающую психодраму) Но как-то не хочется. Хочется сделать что-то вроде сборки важных для меня смыслов, а может быть, просто еще раз сказать всем спасибо. Потому что есть за что, и я, прочтя отчеты, еще раз в этом убедилась. Не все захотели описывать конкретные события и переживания, некоторые ограничились общим впечатлением, и я в том числе. Хотя описать можно было бы многое, каждый день был наполнен событиями, которые, перестав быть обычными, становились символами. Символами - внутреннего - причем очень часто - внутренней борьбы, каких-то болезненных процессов. Поэтому отдельное спасибо тем, кто смог отразить это в тексте. И интересно, насколько похожими оказались наши переживания.
Для меня одной из неожиданностей этого периода было знакомство с Таро - более близкое, чем когда-либо. Я впервые смогла уверенно сказать, что действительно их понимаю. Расклады на картах привлекли меня тем, что они описывают слой архетипов, находящийся за событийностью, возвращают наше внимание - внутрь и вверх. То же самое происходило с вниманием во время ЧБК, оно обращалось к внутренней стороне реальности. Поэтому не удивительно, что именно там ко мне пришло целостное видение этой потрясающе красивой системы, и все происходящее стало как будто раскладом на картах. Символическими действиями, по которым, как по иероглифам, можно читать книгу скрытой стороны жизни.

...


"Активная воля – позиция, из которой совершается действие. Эта ценность противопоставлена желанию быть в комфорте и ничего не делать. ... Активная ответственность – это антоним ответственности перед кем то." 

"Еще специфическим сопротивлением белой позиции было представление о трудности того или иного дела. Т.е. сопротивление структур сознания было на столько привычным, что сковывало даже простую отдачу команд. Что позволяет сделать вывод о природе активности сознания. Не зависит от того кто именно будет исполнять команду. Структуры сопротивляются самому факту порождения команды. И именно на этой фазе и происходит подавление активности и воли."

"...Первый синхронизм произошел когда я вложил смысл активности в зону группового субъекта ЧБК. После этого действия через пару минут один из участников эксперимента сломал себе руку."

"Хотя я вспоминаю с содроганием: и жуткую, практически нестерпимую боль, которая просто разрывает изнутри, и бессилие, и стыд, и ощущение, что я могу сделать что-то жуткое. Кошмарные переживания. Я бы не хотела еще раз это пройти. Но это все было для меня неотделимо от того необычного опыта и того количества энергии, которые я там получила. Вспоминаю о Бучаке с теплом и хочу сказать «спасибо!»"

"Черно-бело-красный цикл дал пищу нашей способности к смене форм, но сделал этот процесс активным и управляемым. Решения не были больше спонтанными или навязанными извне, решение вообще по большому счету было только одно – вступить в это и пройти до конца."

" Помехи было две: холод, картинки как я падаю со второго этажа и больно бьюсь. Бахтияров объявил перерыв на 5 минут. Я поспешил в лагерь одеться. Лёг на плиту, подумал, что эффектно слезу (рядом сидели девочки) и сорвался. Упал, сразу почувствовал онемение руки, понял, что сломал. Этот момент сейчас воспринимается как пик эксперимента. Главный рубеж, который я не прошёл."

"Что может вносить страх в сознание, когда ты ничего не видишь? Звуки или телесные ощущения. А когда у тебя открыты глаза, то ещё и картинка. Минус картинка - минус 1/3 страха."

"Ты понимаешь, что уже позади несколько километров, но из-за того, что ты их не видишь, такое чувство, что ты стоишь на месте, на самом деле. Тогда понимаешь, что смысла торопиться нет вообще. Куда бы ты ни шёл, ты всегда там, откуда начал. Конец там, где начало. А точнее нет ни начала, ни конца. Всё одно. Всё находиться в одной точке. Только, чтобы увидеть всё, нам приходиться разделять на части, на расстояние, на формы, на цвета, на время и прочее."

"Если замедлять процессы, которые боишься, то можно разглядеть, что бояться там вовсе нечего. Что в них в принципе ничего нет. Тогда выходит, что страх видят суетливые слепцы. От страха бегут. И ещё больше ускоряются. Только от него не убежишь."

"...Долгое и мучительное моё возвращение на проект показало мне, что выходить из таких вещей опасно для жизни."

"...позиция красного – это принятие решения, это выбор, что ты добровольно становишься инструментам. И чем больше ты смиряешься, тем больше силы внутри появляется."

"Власть – это как обоюдоострый меч, один конец в тебе, правителе, другой – в твоем вассале. Вы связаны. Мне не было страшно, потому что я знаю, что значит – подчинять себя чужой воле."

"Позиция без жалости, как в дальнейшем выяснилось, является эффективным энергосберегающим инструментом."



" ...я бы не назвала такую практику “проработки личностной проблематики” способом гуманным, но вот действенным - точно: можно констатировать, что эмоциональная боль, как продукт системы ценностей, не выдерживает конкуренции с трансцендентным ужасом."


"Стало вдруг ясно, что формулу “все самое интересное в нашей жизни происходит с нами” следует читать с конца.
Наши упущенные возможности - это время, проведенное в автоматизмах, время, которое происходит не с нами. Если мы осознаем происходящее, то это происходящее и есть самое интересное в нашей жизни. И тогда нет ничего “важного”, что мы могли бы упустить.
Эта магическая формула постепенно создает странное время, в котором нет ни сожалений, ни надежд, где личная история - лишь один из мифов, и где, порою, исчезает и само время."

Шаг в тень

посвящяется J.

Каждое, представ на солнце, порождает свою тень. Каждый из нас  имеет обратную сторону. Скрытую в глубинах, недоступных обычному  воспоминанию. Несбывшиеся желания, неисполненные варианты, подавленные страхи и боль – все опускается на это дно. Это наш собственный мир теней – теней всего, что нам хотелось бы забыть или отвергнуть. Мы заполняем его каждым своим шагом, в котором есть раздвоение. Когда мы упорно смотрим вперед, а позади остается нечто – иное. Нам кажется, что мы действительно способны забывать, что мы можем идти, никогда не оглядываясь. Но тени продолжают жить, глубоко на дне нас самих, на изнаночной стороне видимости, питаясь силой нашего забвения. Это и есть ад - единственно реальный для живущего.

Войти в него, шагнуть в обратную сторону – это страшно по-настоящему. Столкнуться с тем, чего боишься именно ты. Увидеть все то безобразное, что кажется безобразным именно тебе. Увидеть все это не вовне, а в глубине себя самого. Там, где невозможно будет это отрицать. Опуститься на самое дно, вывернуть себя наизнанку. Этого невозможно захотеть. Это может быть - только как неизбежность.

Неизбежность увидеть, открыв глаза.  Увидеть все - и свет, и тьму. Неизбежность для ищущего - всмотреться в самого себя. Неизбежность слепящей боли впервые прозревшего, боли пробуждения от сна. С шага в свою тень начинается путь.

Путь, ведущий через страх - к источнику страха, в самое сердце тьмы. Но на самом деле никто не может сказать, что будет в конце. На этом пути нет ни помощников, ни указателей. Здесь можно двигаться только в одиночестве. И ориентироваться – только на собственный страх. Все время идти в обратную сторону – обратную всем обычным, туда, откуда бегут. Здесь свет становится ярче, а тени – глубже. Каждое событие – превращается в новую тень. Здесь каждая мысль может обернуться врагом, любое движение разума может стать ловушкой. Только отбросив все, превратившись в цельную решимость, можно стать достаточно чистым. Достаточно тонким.

Достаточно тонким и способным различать. Достаточно прозрачным, свободно пропускающим любое свечение. Достаточно невесомым для этой скорости, с которой каждое мгновение меняется мир. Способным двигаться ровно и непрерывно, не задерживаясь и не увлекаясь, не останавливаясь ни перед чем. Пропуская сквозь себя все безобразное, оставаться легким и чистым. Задержав и мысль и дыхание, найти баланс на едва уловимой границе безумия.  Не быть сметенным хаосом, тьмой, сочащейся ярче света, уничтожающей любой неспокойный разум, любую нечистую форму. Прозрачно пропустить свозь себя всю возможную боль. Принимая любой вызов – остаться незатронутым. Смотреть прямо и насквозь – не отводя глаз ни от чего. Увидеть, как один и тот же свет – порождает тень и рассеивает. Смочь принять любую правду.

Увидеть, как рождается сила.

Город богов

Солнце

Я смотрела на солнце.  Ярко-красное, безизъянное, совершенное. Мягкое и безжалостное солнце заката. Оно было дырой в картонном мире, сквозь которую сочился нездешний свет. И мягкий, и безжалостный. Неописуемый, непостижимый. Всегда новый, всегда впервые, он никогда не был виден раньше – но он был всегда. Я поняла, что здесь нет ничего прекраснее этого света, и что он – не здесь.

Моя тень отделилась от меня и ушла.

Грамматика Панини как продукт обьемного сознания

В этом тексте я использую понятия «обьемного сознания» и «обьемного мышления» в том смысле, в котором они употреблены О.Бахтияровым в книгах «Деконцентрация» и «Активное сознание», и делаю попытку показать, что сознание такого уровня было живым и оперативным для людей времен создания грамматики Панини, а также способным создавать «продукты» и языки, такое восприятие описывающие.

Грамматика Панини представляет собой корпус текстов, неразрывно связанных между собой: aṣtādhyāyī («восьми-главие»), dhātu pāthaḥ («рецитация корней»), Шива-сутры и несколько других. Центральный текст - aṣtādhyāyī – состоит примерно из 4000 коротких сутр (это 20 страниц мелким шрифтом или 100 книжным) и содержит в себе описание всей грамматики санскрита. В dhātu pāthaḥ  - списке корней - не просто перечислены все корни санскрита, они также распределены по группам исходя из правил словообразования, которые потом к ним будут применены и которые содержатся в aṣtādhyāyī. Для понимания aṣtādhyāyī необходимо также знание Шива-сутр.

Целиком грамматика представляет собой гипертекст, весь построенный на перекрестных ссылках. Любое одно правило предполагает учитывание всех остальных единовременно. Точно так же, если убрать из aṣtādhyāyī любую одну сутру, вся «сеть» рассыпется, точнее, все остальные сутры приведут к неправильным результатам, и то, что получится в итоге, уже не будет санскритом.

Чтобы проиллюстрировать сказанное, можно привести пример образования любого слова исходя из грамматики Панини. Например, слова yoga.

1.         В dhātu pāthaḥ есть три корня yuj в трех разных классах. На самом деле это один и тот же корень, но от него могут быть образованы три разные глагольные формы, и поскольку нахождение корня в той или иной группе обуславливает его последующие(!) преобразования, то корень yuj приводится трижды:

yuj | di° aniṭ ā° | yujaṁ samādhau 4|74 || yuj в смысле samādhi

yuj | ru° aniṭ u° | yujir yoge 7|7 || yuj в смысле yoga

yuj | cu° seṭ u° (1|3|74) | yujaṁ [saṃyamane] 10|338 || yuj в смысле saṃyamana

Для образования формы существительного не важно, какой из этих трех вариантов будет избран.

2.       Для образования слова yoga к корню yuj прибавляется аффикс ghañ по сутре bhāve 3|3|18

для понимание этой сутры необходимо также знание сутр:

pratyayaḥ 3|1|1 paraḥ 3|1|2 ca 3|1|2 ādyudāttaḥ 3|1|3 ca 3|1|3 dhātoḥ 3|1|91 kṛt 3|1|93  ghañ 3|3|16

их значения «присоединяются» к сутре bhāve 3|3|18 в качестве anuvṛtti («следующие за»). Тогда перевести ее можно так:

«к корню должен быть прибавлен kṛt -аффикс ghañ (kṛt – класс основообразующих аффиксов) для образования слова в смысле «становления, бытия, состояния», (т.е. существительного)»

yuj + ghañ

3.      далее действует сутра cajoḥ kuṁ ghiṇṇyatoḥ 7|3|52 (aṅgasya 6|4|1) по которой «вместо фонем c и j должны быть фонемы ku, перед аффиксом, помеченным gha в качестве it»

для понимания того, как именно произвести замену фонем на «ku», необходимо знание мета-правил, расшифровывающих термин и регулирующих действия по замене: «ku» обозначает фонемы k kh g gh ṇ , т.е. предписана замена двух фонем на пять. По мета-правилу о заменах должны быть выбраны наиболее фонетически близкие, поэтому вместо c будет k , вместо j – g:

yuj + ghañ = yug + ghañ

4.      далее по сутре pugantalaghūpadhasya ca 7|3|86 ( к ней «присоединены» также смыслы из сутр: aṅgasya 6|4|1 guṇaḥ 7|3|82 sārvadhātukārdhadhātukayoḥ 7|3|84)

происходит замена u на o: yug + ghañ = yog + ghañ

5.      по сутрам

halantyam 1|3|3 (upadeśe 1|3|2 it 1|3|2)

laśakvataddhite 1|3|8 (upadeśe 1|3|2 it 1|3|2 ādiḥ 1|3|5 pratyayasya 1|3|6)

фонемы gh и ñ аффикса ghañ считаются it-ами – условными обозначениями (т.е. сам аффикс – это только а )

tasya lopaḥ 1|3|9 (upadeśe 1|3|2 it 1|3|2)

предписывает их исчезновение: yog + a

мы получаем форму yoga (это форма основы, к которой при склонении прибавляются падежные окончания)

На примере видно, что для образования одного слова были задействованы сутры из разных глав, которые к тому же регламентируются и поясняются множеством других сутр (т.н. мета-правилами – правилами о применении других правил). Они все должны быть одновременно известны производящему такую операцию. Я привела только основные правила, если такой алгоритм разворачивать полностью, может понадобиться привести половину aṣtādhyāyī.

Правила формулируются таким образом, чтобы применение каждого из них охватывало максимальное количество случаев. Т.е. нет специальных правил для глаголов, для имен и т.п., есть, скажем правило о замене «u» на «o», и оно будет действовать всегда, когда должна произойти такая трансформация. Например, то правило, которым предписана такая замена в корне yuj – согласно этому же правилу происходят замены «u» на «o», а также «i» на  «e» в бессчетном количестве морфем. Там, где такая замена в сходных условиях не должна произойти, предписывается другое правило, которое выступит по отношению к общему как исключение и этим «блокирует» его. Таким образом, процесс образования любой словоформы является составленным как бы из элементов одной и той же мозаики.

Элементы словообразовательного процесса – более мелкие под-процессы. За ними закрепляются anubandha – «привязка», «маркер». Панини называет эти привязки it – ами. (Программисты называют их тэгами:)) it – это условное обозначение (состоящее из одной фонемы), которое,  будучи в описании присоединено к морфеме, дает информацию о правилах, которые к ней будут применены в дальнейшем, или о тех трансформациях, которые эта морфема «вызовет» в другой, присоединяясь к ней. Так аффикс ghañ помечен  it – ами gh и ñ, которые в корне yuj вызовут его превращение в yog, а в других корнях (любых, к которым будет присоединен аффикс ghañ !) – аналогичные преобразования, согласно тем правилам, обозначениями которых являются gh и ñ. Т.е. эти «привязки» говорят о том, из каких именно элементов мозаики будет составлен такого рода процесс. Человек, способный воспроизвести в памяти одновременно всю грамматику Панини, видя схему yuj + ghañ сразу видит правильную форму существительного – yoga, и наоборот. Здесь мы имеем дело уже с мета-уровнем грамматики Панини, с созданным им самим языком, позволяющим описать всю потенциальность проявления речи путем представления ее как бесконечного множества комбинаций ограниченного числа элементов и введения специальных обозначений для этих элементов.

Можно сказать, что есть уровень, на котором присутствует одномоментное восприятие всей «протяженности» языка между двумя полюсами: от первичных смысловых единиц (корней) ко всем возможным словоформам, включая их последующие связи между собой – т.е. видение всех возможностей проявления смыслов, включая и все потенциальные, реально не используемые формы.

Далее, есть уровень, на котором происходит расчленение этой «протяженности» на элементы, восприятием условно размещаемые последовательно во времени, хотя на самом деле они присутствуют все сразу одномоменто и взаимообусловлены именно в силу своей синхронноси (здесь напрашивается образ «калейдоскопа» О. Бахтиярова – при замене любого одного элемента поменяется вся картина целиком, в данном случае – все формы слов станут «неправильными»).

И третий уровень – тот, на котором Панини создает свой метаязык – систему условных обозначений, необходимую собственно для составления грамматики, т.к. этими элементами нельзя было бы оперировать как таковыми, не «назвав» их, т.е. не выделив их для сознания другого человека. Это не просто создание новой терминологии для нужд «изощренного» в своей краткости описания (как считают современные исследователи), это именно создание нового языка, т.к. здесь мы имеем дело не с новыми словами для «старых» понятий, а именно с новыми понятиями, оперирование которыми позволяет видеть весь процесс словообразования как совокупность взаимозависимых элементов, а также условно выделить ее элементы. Причем как элементы выделяются не только единицы языка (фонемы, корни, морфемы), но и элементы-процессы (их преобразования), и описание оперирует обозначениями для тех и других: в аффиксе ghañ «а» - фонема, присоединяемая к корню, «gh» и «ñ» - обозначения процессов преобразования.

Конечно, я выделяю эти уровни условно, просто чтобы сакцентировать внимание на разных планах мышления Панини, которые  присутствовали в его сознании все одновременно как единое целое, иначе создание им такого мета-текста было бы невозможно. Т.е. он не просто «удерживал» в сознании одновременно 4000 правил – это, собственно, уже продукт его сознания – он должен был воспринимать всю картину проявления речи одномоментно (и при этом быть способным создать свой собственный язык для описания этой «картины»)!

Для человека, знакомящегося с текстом aṣtādhyāyī (даже если он владеет санскритом как родным языком), этот текст представляется замкнутым в себе самом и абсолютно непонятным, т.к. «ключи» для расшифровки сутр зашифрованы тем же шифром, что и сутры. Возможно, что, воспринятый обьемным сознанием, этот текст превратился бы в «самораспаковывающийся архив» и был бы понятен, но проверить это можно только практически, для обычного логического мышления это представляется невозможным. В любом случае, даже имея дело уже с «расшифрованными» сутрами, реально пользоваться ими можно только «удерживая» их в сознании все одновременно – все 4000 правил, а также сопутствующие тексты. Поэтому можно сказать, что Панини ожидает от своих учеников способности выйти на тот же уровень сознания, в котором он составил свой текст: aṣtādhyāyī, воспринятый обьемным мышлением одномоментно, даст человеку полное знание санскрита (как его проявленных форм, так и потенциальных) и принципов проявления речи вообще.

Для современных людей доступно только опосредованное изучение aṣtādhyāyī, через комментарии, в которых то, что у Панини представлено все сразу, раскладывается на множество длинных алгоритмов (как в примере со словом yoga), размещается во временной последовательности и таким образом становится доступным для обычного линейного мышления. Так грамматика в 100 страниц превращается в многотомники. Непосредственное изучение aṣtādhyāyī обьявляется невозможным.

В работах современных исследователей поражает больше всего то, что даже те из них, кто говорит о «гениальности», «новаторстве», «изощренности» и т. д. Панини, видят в его метаязыке только сложную систему шифрования ради достижения краткости. И никто из них никогда не задается вопросом: а как вообще было возможно создание такого текста? Ведь любой, изучающий aṣtādhyāyī, признает, что современному человеческому разуму недоступно создать нечто подобное. Почему-то это само по себе никого не интересует, хотя является единственным в своем роде «осязаемым» свидетельством безусловно сверхчеловеческого мышления. Лингвистов интересует только то новое, что Панини привносит в лингвистику, программисты пытаются использовать принципы aṣtādhyāyī для natural language processing, но никто не задается вопросом, как грамматика Панини была создана и на какое восприятие вообще рассчитана.

Традиционно считается, что текст Панини имеет еще одно измерение – метафизическое, т.к. является описанием проявления речи сферху вниз, от единого принципа, а значит – описанием проявления и оформления мира вообще. Школу Панини выделяют как отдельную даршану, а грамматика в целом – вьякарана – является одной из шести Веданг, сакральных наук, ведущих к овладению высшим знанием. Причем Патанджали (автор комментария на Панини, возможно, он же – автор Йога-сутр) называет ее высшей среди Веданг.

Здесь нелишним будет заметить, что если для традиционного человека изучение вьякараны было путем обретения истинного видения, а санскрит – языком многомерного, действительно обьемного мышления, то современные западные люди, изучая санскрит по образцу западных грамматик, просто игнорируют то вертикальное измерение языка, без видения которого понимание санскрита является невозможным. Создание современных западных учебников санскрита является примером поистине варварского отношения к традиционному знанию: метафизические категории языка заменяются латинскими терминами, которые, призванные «адаптировать» изучение для западного мышления, на самом деле безмерно отдаляют изучающего от санскрита и к тому же загромаждают его память совершенно не нужной информацией; то же самое проделывается и в отношении всей грамматики, которая, будучи описываемой по аналогии с грамматиками современных языков (языков «плоского» мышления), теряет свою многомерность. Такое «изучение» санскрита ведет к такому же чисто формальному и плоскому восприятию текстов, которые на самом деле являются непереводимыми на современные языки именно в силу своей многомерности относительно «плоскости» последних.